Свирель говорит от первого лица. Ней когда-то был живым тростником среди других стеблей, но его срезали и унесли из тростниковой рощи — «нейестана». Глагол «ببریده‌اند» означает: «меня отрезали, отделили». Слово «نفیر» — не тихая мелодия, а пронзительный зов, плач, крик. Мужчина и женщина слышат этот голос и откликаются на него собственным стоном. На буквальном уровне Руми показывает: звук свирели рождается из реального разрыва — без отсечения тростника не возникло бы инструмента и его голоса.

В классическом суфийском прочтении тростниковая роща становится образом Источника и изначального единства, а срезанный ней — образом человеческой души, оказавшейся в мире разделённости. Но Руми поднимает мысль ещё выше: он не говорит об отдельной печали мужчины или женщины. Формула «мужчина и женщина» охватывает человеческое существо целиком. Это два различимых полюса, которые в голосе свирели сходятся в одной точке — в общем Человеке, знающем утрату, тоску и память об истоке. Перед этой музыкой социальные роли и различия не исчезают, но перестают быть последней границей между людьми.

Особенно важно выражение «در نفیرم» — «в моём плаче». Мужчина и женщина не просто слушают звук извне: их собственная боль начинает звучать внутри голоса нея. Свирель становится общим пространством человеческого плача. Она не навязывает человеку чужое чувство, а пробуждает в нём память о той разлуке, которую он уже носит в себе, даже если ещё не умеет назвать.

Поэтому высота этого бейта — не только во всеобщем сочувствии. Руми показывает точку, лежащую глубже противоположностей: там человек узнаёт себя не как роль, пол или положение, а как существо, отделённое от полноты и стремящееся к ней. Первый бейт призывает слушать; второй объясняет, почему этот голос понятен всем: он касается общего корня человеческого существования. Это духовное толкование является одним из центральных суфийских прочтений образа нея; буквальный текст при этом остаётся рассказом свирели о своём отсечении и о людях, плачущих вместе с ней.